Анекдот как средство социализации в народной практике

Содержание Введение. 3 Анекдот как средство социализации в народной практике. 5 Заключение. 11 Список использованной литературы 12

Введение

Анекдот — уникальное, чрезвычайно развитое и продуктивное явление национальной русской культуры, имеющее собственную номинацию и собственные типологические черты: стереотипы формы, содержания и коммуникативного назначения. Анекдот — особый жанр устной речи, поддержанный традиционной культурой и ставший массовым проявлением современного городского фольклора в России. Анекдот может выступать средством социализации в народной практике: существуют «интернациональные» (встретились американец/англичанин, француз, еврей и/или русский) анекдоты. В анекдотных встречах с Западом последний персонаж в ответах на какой-то вопрос или в испытаниях и является главным, все остальные существуют для него фоном. В сравнении со стереотипизированным иностранцем главный герой несомненно выигрывает, а западные ценности, явленные в туповатой американской деловитости, английской чопорности, французской галантной чувственности очевидным образом принижаются. Последним может быть не только русский — обычно победительный Иван-царевич, кажущийся Иванушкой-дурачком (или Иванушка-дурачок, грезящий о своем царском происхождении), но часто — еврей или украинец (хохол). Интересно, что в противопоставлении с «не-нашими» западными ценностями евреи/украинцы/кавказцы становятся «своими». И тоже выигрывают или, в любом случае, выглядят лучше, глубже, жизнеспособнее. Русский несуразен, непрактичен, но в целом — симпатичен. Его несуразность — в сравнении с другими — оказывается, что хорошо видно при моделировании экстремальных ситуаций — обеспечивающей выживание[1]. В «национальных» — еврейских, кавказских, эстонских — персонажи действуют как бы в своей, привычной, обстановке. Но по сценарию и сценографии «создаваемыми» за пределами представляемой традиции. Попытки передать в рассказывании акценты и интонации, с одной стороны, подчеркивают инакость и взгляд со стороны. С другой — очевидно что в «национальных» анекдотах национальное предстает известным же набором стереотипов, своеобразным историко-культурным костюмом, маской, ролью. Так, лучший Шерлок Холмс в исполнении В. Ливанова действует в английской среде, воссозданной и безошибочно знакомой советскому зрителю не столько по «настоящей» Англии, сколько по популярной когда-то многосерийной «Саге о Форсайтах»[2]. Впрочем, многие «еврейские» анекдоты имеют еврейские корни. Но и они распространяются в русифицированной версии. Эта серия, как кажется, отличается от других «национальных» тем, что еврей — хотя и «другой», но носитель той же русской культуры. Как герой анекдота он — свой чужак, с акцентом на первое или второе слово. Несколько особняком находятся «чукчи». Эти дети природы встречаются с культурой, их помещают в чуждую им среду обитания (чукча приезжает в Москву, женится на француженке, поступает в литературный институт), но они продолжают воспринимать новые обстоятельства и действовать в них по-своему. Ситуация встречи-конфликта культур, комичная со стороны (рассказывающего), бесконфликтно, естественно и с достоинством, проживается «чукчей». Спасибо тому самому архаическому знанию-умению. Очевидно, что большая часть «национальных» анекдотов создается вне национальной среды, т.е. это не автопортреты, а полудружеские шаржи, нарисованные «Иваном-царевичем».

Анекдот как средство социализации в народной практике Необходимым для понимания социализирующей природы анекдота является яркое выражение в этом его жанре структур национальной психологии. К примеру, эротический сюжет интересен не сам по себе — рассказываемые ситуации сами по себе примитивны и недостойны ни нравственного, ни эстетического внимания — он порождается парадоксальной психологической мотивировкой поведения, а ее психологическая структура оказывается не столько индивидуальной, сколько национальной[3]. Вот типично русский вариант эротического анекдота, который можно рассказать иностранцу: Идет в лесу по тропинке солдат, а навстречу молодка, на руках держит младенца. Тропинка узкая, столкнулись они, остановились. Она говорит: «Солдатик, солдатик, я тебя боюся…». Он наивно недоумевает: «Чe ты дура боисься, ты ж с младенцем.» — «Да я его полoжу…» — потупив взор отвечает молодка. Подчеркнет своеобразие русского характера следующий анекдот: Русская делегация в Америке: -Как вы проверяете герметичность своих контейнеров? -На ночь в контейнере мы запираем кошку, если она к утру сдохнет, значит контейнер герметичен. Американская делегация в России: -А как вы проверяете герметичность своих контейнеров? -Мы тоже на ночь запираем там кошку, и если к утру она сбежит, то значит где-то есть щель. Русский национальный характер — это устойчивая составляющая часть русской национальной психологии, которая представляет собой совокупность доминирующих черт и свойств в их когнитивном, эмоциональном и поведенческом воплощении. Эти черты и свойства степенью выраженности, различным сочетанием, формами проявления определяют своеобразие русского национального характера. То есть, при всех спорах о сущности национального характера, рассмотрения его в пословицах, поговорках, сказках, трудах философов ясно, что, во-первых, он существует, более того, составляет стержень национального самосознания, во-вторых, наследуется (в некоторой степени) от предков и «приобретается в процессе воспитания», в-третьих: национальный характер явственнее проявляется в групповых действиях, особенно в процессе межэтнического взаимодействия. В ракурсе рассмотрения анекдота встает вопрос, который правомерно ставить перед современными исследователями национального характера: каждый ли человек, принадлежащий к данному народу, обладает типично национальным характером? Умозрительные теории здесь мало помогут. В этом смысле теория «базовой» или «модальной» личности, разработанная культурными антропологами, вполне правомерна: она привязана к исследованиям, к обширной фактологии. Н.Я. Данилевский истолковывает российскую ментальность как исключительность (единичность), обособленность от универсального, общечеловечного. Именно это обстоятельство было тонко подмечено В.С.Соловьевым, критикующим теорию культурно-исторических типов Н.Я.Данилевского: «Множественность самобытных культурно-исторических типов, вместо единого человечества; независимое и отдельное развитие этих типов, вместо всемирной истории; затем, Россия (со славянством) как особый культурно-исторический тип, совершенно отличный от Европы, и притом тип высший, самый лучший и полный…». Точка зрения В.С. Соловьева на российскую ментальность принципиально другая. Не отрицая самобытность русской литературы, науки и особенно философии, он полагает, что эта самобытность является лишь особенным индивидуальным проявлением всеобщего, общечеловеческого, общеевропейского: Россия — это часть европейской цивилизации, которую он называет христианской.

Российскую ментальность как особенное проявление общеевропейского можно истолковать, по-видимому, таким образом: европейский рационализм в России — это «сердечный разум», индивидуализм («самость») — это личностное начало в русском национальном характере, насильственность — это одна из форм российской государственности; коллективность — это соборность, коммунитарность (по Н.А. Бердяеву) и т.д. Н.А. Бердяев, рассматривая российскую ментальность как индивидуальную особенность русской души, объясняет ее универсальностью России как культурного и природного миров.

«Противоречивость и сложность русской души, — пишет Н.А. Бердяев, — может быть, связана с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории — Восток и Запад. Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ. Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное. Есть соответствие между необъятностью, безграничностью, бесконечностью русской земли и русской души, между географией физической и географией душевной». Имеет широкий ряд примеров и следующий анекдот, который можно рассказать иностранцу: Попал Иванушка Дурачок к Бабе Яге, ну она его накормила-напоила и начала спать укладывать: — ты спать на печке будешь или с дочкой моей? Посмотрел Иван на Ягусю, прикинул, что за дочка у нее может быть — на печке! Утром идет на речку умыться, а навстречу ему девица-краса Глаз не отвести — девица, ты кто? — я – бабкина дочка а ты кто? — а я Иван дурак! Дурак! ДУРАК!!!! Ярче всего эта фигура отложилась в сказке «Сивко-Бурко». Здесь говорится: «Отец стал умирать и говорит: «Дети! Как я умру, вы каждый поочередно ходите на могилу ко мне спать по три ночи» — и умер. Старика схоронили. Приходит ночь; надо большому брату ночевать на могиле, а ему кое лень, кое боится, он и говорит малому брату: «Иван-дурак! Поди-ка к отцу на могилу, ночуй за меня. Ты ничего же не делаешь!» Иван-дурак собрался, пришел на могилу, лежит; в полночь вдруг могила расступилась, старик выходит и спрашивает: «Кто тут? Ты большой сын?» — «Нет, батюшка! Я, Иван-дурак». Старик узнал его и спрашивает: «Что же большой -от сын не пришел?» — «А он меня послал, батюшка!» — «Ну, твое счастье!» Старик свистнул, гайкнул богатырским посвистом: «Сивко-Бурко, вещий воронко!» Сивко бежит, только земля дрожит, из очей искры сыплются, из ноздрей дым столбом. «Вот тебе, сын мой, добрый конь! А ты, конь, служи ему, как мне служил!» Проговорил это старик, лег в могилу». В чем же добродетель героя или в чем состоит услуга, оказанная спящему (мертвецу)? За что он дарит коня? Сказка здесь явно чего-то не досказывает, здесь выпало какое-то звено, и для полного понимания этого мотива это звено надо восстановить. Здесь могут быть два предположения, которые, однако, друг друга не исключают, а дополняют. Оба предположения подтверждаются материалами. Дело, конечно, не просто в «сиденьи». Это — слишком бесцветный акт заупокойного культа, чтобы быть исконным. Сказка здесь отбросила некогда имевшиеся обряды жертвоприношений и возлияний. Впрочем — отбросила, но не совсем. Так, в одной сказке читаем: «После матери братьям досталось каждому по корове. Иван-дурак взял свою корову и повел в лес к тому месту, где была схоронена мать. Привел и говорит: «Мать, нужно тебе корову?» — «Нужно, — говорит мать, — привязывай»». Этот случай явно очень архаичен. Во-первых, здесь все еще фигурирует лес, во-вторых, герой приходит на могилу матери, и этот-то архаический случай сохранил нам и цель его прихода: он приносит на могилу матери корову. Женившись на дочери Бабы-Яги (царя), герой мирно ждет смерти тестя и вступает на престол только после смерти царя. Или он продолжает жить при царе своего рода приживальщиком. Есть и другие виды обхода и смягчения этого конфликта. Но все эти случаи не могут скрыть от нас исконного положения вещей. Во-первых, — герой получает все царство, во-вторых, старый царь при этом умерщвляется. Что герой получает все царство, а не половину — этот случай в сказке весьма обычен, наличие его не нуждается ни в каких доказательствах. Вот несколько случаев: «И отдал за Ивана-дурачка свою дочь, и отдал ему все царство свое». «А ему отдал все царство свое». «Хто его достанет, дак тому и все государство отдаст». «Отдал ему все царство» и т. д. Эти случаи сохраняют исконную и исторически засвидетельствованную форму, тогда как «полцарства» есть более поздняя сказочная замена. Поймал иван-дурак в проруби щуку. Та ему: — Отпусти меня, Иван, и любое твое желание по щучьему велению по твоему хотениюбудет исполнено! Обрадовался Ванюха, кинул щуку обратно в прорубь и говорит: — Хочу знать, не слезая с печи, все, что в мире творится за лесами, за горами, за морями-океанами. Хочу под музыку балдеть, на голых девок день и ночь пялиться, с заморскими дураками переписываться и все новые анекдоты про царя-батюшку первому в мире узнавать. так Иван-дурак стал первым на Руси пользователем интернета. На мой взгляд, не стоит иностранцу рассказывать следующий анекдот. Американцы, мол, подарили миру мороженое, французы — кинематограф, англичане — железную дорогу, а русские — автомат Калашникова. Подтекст этого анекдота отсылает ко времени и к ситуации, когда СССР, доминирующие в военном отношении и демонстрировавшие военную угрозу остальному миру, силой своей пропаганды создали ложно впечатление о сущности мощи, силы, военном порядке страны, замешанном на мотивах пропаганды и агитации Столь же несуразным и нелепым будет выглядеть в глазах иностранца следующий анекдот: Русский и американец разговорились о машинах. — Когда у меня хорошее настроение, — говорит американец, — я предпочитаю ездить на автомобиле светлой окраски! Если я чрезмерно загружен или возникает много проблем, то я сажусь за руль темной машины! Ну а если я отдыхаю за границей, то выбираю машины ярких праздничных цветов! — Ну, у нас все проще, — говорит русский, — если настроение очень хорошее, то можешь прокатиться на желтой машине с синей полоской. Если чувствуешь себя неважно, то машина будет белая, а полоса красная. А за границу я один раз тоже ездил. Но только на танке! Уж слишком велик повод увидеть в них пренебрежение к национальной принадлежности, что в советском менталитете однозначно являлось криминалом. Встpечаются два кpейсеpа: амеpиканский и pусский. Hа pусском-паника, суматоха, капитан бегает, кpичит: Кто кинул валенок на пульт? Кто кинул валенок на пульт? Амеpиканцы посмотpели на беспоpядок и говоpят: У нас в Амеpике такого нет! Русский: Да нет больше вашей Амеpики. Кто кинул валенок на пульт?

Заключение

Понятие ментальность коррелятивно понятию культуры на оси: объективное и субъективное, опредмеченное и распредмеченное, духовное и материальное. Вполне понятна относительность границ между оппозиционными понятиями, тем не менее, каждое из них обнаруживает явное тяготение к одному из полюсов, поэтому отношение ментальности и культуры следует понимать диалектично, в рамках их взаимного перехода. Понятие ментальность (или менталитет) призвано объединить в себе многообразие смыслов и значений, так или иначе ассоциирующихся с проблемой культурного и национального своеобразия.

Если глуповатость «русского», этого проявления Иванушки-дурачка или Емели, есть лукавое простодушие или простодушное лукавство. То глупость «нового русского» — от богатства (неизвестно как свалившегося), которое противоречит духовности как чему-то морально-интеллектуальному, и, в перспективе, не «жизнеспособна»[4]. Анекдоты выражают это прямолинейно, в лоб, насмешничая и будто предостерегая (один, не понимает, в чем прикол, когда дьявол берет его душу в обмен на вагон каких-то благ, другой — требует снять с креста гимнаста и т.п.).

Список использованной литературы 1. Анекдот как феномен культуры. Материалы круглого стола 16 ноября 2002 г. Санкт-Петербург. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2002. 2. Аникин В.П. Русское народное поэтическое творчество. Л.: Просвещение, 1983. 3. Барулин B.C. Российский человек в XX веке. Потери и обретение себя. СПб., 2000. 4. Белоусов А. «Вовочка» // Анти-мир русской культуры. Язык, фольклор, литература. Сб. статей / Сост. Н. Богомолов. М.: Ладомир, 1996. 5. Бромлей Ю.В. Этнос и этнография. М., 1973; Кон И.С. К проблеме национального характера. М. 1974. 6. Зверева Г.И. Роль познавательных «поворотов» второй половины XX века в современных российских исследованиях культуры / Выбор метода: изучение культуры в России 1990-х годов. М., 2001. 7. Иссерс О.С. Анекдот и когнитивные операции рефреймирования: лингводидактические аспект // Miscellania: Памяти А.Б. Мордвинова. Омск: Омский гос. ун-т, 2000. 8. Картавцев Л.И. Этнос и его психология. Л., 1976. 9. Курганов Е. Похвальное слово анекдоту. СПб.: Изд. журнала «Звезда». 2001. 10. Лебедева Н.М. Введение в этническую и кросс-культурную психологию. М., 1999. 11. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1992. 12. Ределъ А.И. Российский менталитет: к социологическому дискурсу // Там же. 1999. № 12. 13. Русский литературный анекдот конца XVIII — начала XIX века / Вступ. ст. Е. Курганова; сост. и примеч. Е. Курганова и Н. Охотина. М.: Худож. лит., 1990. 14. Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой игры. — М.: «Языки русской культуры», 1999. 15. Сикевич З.В. Национальное самосознание русских (Социологический очерк). М., 1996. 16. Смирнов ПИ. Социология личности. СПб., 2001. 17. Чинакова Л.И. К вопросу о менталитете русского народа // Там же, 1999, № 12; 18. Шмелева Е.Я. Русский анекдот: Текст и речевой жанр. — М., Языки славянской культуры, 2002. 19. Шулындин Б.П. Русский менталитет в сценариях перемен // Социол. исслед. 1999, № 12; [1] Шмелева Е.Я. Русский анекдот: Текст и речевой жанр. — М., Языки славянской культуры, 2002, с. 85 [2] Курганов Е. Похвальное слово анекдоту. СПб.: Изд. журнала «Звезда». 2001., с. 31 [3] Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой игры. — М.: «Языки русской культуры», 1999, с. 28 [4] Курганов Е. Похвальное слово анекдоту. СПб.: Изд. журнала «Звезда». 2001., с. 55

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
allbest-referat.ru
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.