Леонид Мартынов

Доклад на тему: «Творчество и биография Л.Н. Мартынова» Выполнила: ученица 11а класса Мухаметзянова А.Р. Проверила: Петросян И.А. Мартынов Леонид Николаевич (1905 — 1980), поэт, переводчик. Родился 9 мая (22 н.с.) в Омске. Из семьи Н.И.Мартынова, инженера-строителя железных дорог, потомка “мещан Мартыновых, ведущих начало от деда своего офени, владимирского коробейника-книгоноши

Мартына Лощилина” (“Воздушные фрегаты”). М.Г.Збарская, мать поэта, привила сыну любовь к чтению, к искусству. В отрочестве М. увлекался чтением неоромантической литературы (А. Конан Дойль, Дж. Лондон, А. Грин), серьезно изучал географию и геологию, интересовался “техникой в самом широком смысле этого слова” и фольклором Сибири. Учился в Омской классической гимназии, но курс не окончил: учеба была прервана революцией.

Еще не закончив среднюю школу, Мартынов активно сотрудничал в трех омских газетах — «Рабочий путь», железнодорожной — «Сигнал» и «Сибирском воднике». Работая над заметками, хрониками, библиографией и происшествиями, он все больше увлекался сочинением стихов на самые разные темы — современные, исторические, лирические. Его первые стихи были напечатаны в 1921. В качестве корреспондента газет и журналов

Мартынов в 1920 — 30 объездил Сибирь и Среднюю Азию. В 1920-м присоединился к группе омских футуристов, “художников, артистов и поэтов”, которую возглавлял местный “король писателей” А.С.Сорокин. С 1921 начал публиковать заметки в омской газете “Рабочий путь” и стихи в местных журналах, позднее — в ж. “Сибирские огни”. Вскоре отправился в Москву поступать во ВХУТЕМАС, где попал в круг близких по духу молодых художников-

авангардистов. Однако малярия и голод заставили Мартынова вернуться домой. В Омске поэт продолжал заниматься самообразованием, вернулся к журналистской деятельности и активному участию в художественной жизни города. Выполняя редакционные поручения, ездил по Сибири. Он несколько раз пересек южные степи по трассе будущего Турксиба, исследовал экономические ресурсы Казахстана, побывал на строительстве первых совхозов-гигантов,

совершил агитационный перелет на самолете над Барабой, степным районом, занимался поисками мамонтовых бивней между Обью и Иртышом, древних рукописных книг в Тобольске. Этот период жизни Мартынов нашел отражение в его кн. очерков “Грубый корм, или Осеннее путешествие по Иртышу” (М 1930). Опыт журналиста в дальнейшем определит некоторые темы и элементы поэтики Мартынова. В 1932-м Мартынов был арестован по обвинению в контрреволюционной пропаганде.

Поэту приписали участие в мифической группе сибирских писателей, в “деле сибирской бригады”. От гибели спасла случайность, но в 1933-м Мартынов был отправлен в административную ссылку в Вологду, где жил до 1935, сотрудничая в местных газетах. После ссылки вернулся в Омск, где написал ряд поэм с исторической сибирской тематикой и где в 1939 издал кн. “Стихи и поэмы”, принесшую Мартынову известность среди читателей

Сибири. В 1945-м в Москве была издана 2-я кн “Лукоморье”, которой поэт обратил на себя внимание более широкого круга читателей. Данная кн этапная в творчестве Мартынова В 1930-х поэт в ряде стихотворений и поэм разработал, или попытался реконструировать, сибирский миф о северном счастливом крае, который предстает в стихах Мартынова в облике то фантастической Гипербореи, то легендарной “златокипящей

Мангазеи”, то почти реального — Мартынов искал этому исторические доказательства — Лукоморья. Основной миф складывался из разнообразных преданий: о северной Золотой Бабе, о средневековой земле пресвитера Иоанна и др. Сказались как давнее увлечение автора историей Сибири, так и юношеское увлечение неоромантикой: в ряде произведений поэт воспел экзотику странствий, раскрыл романтическое в повседневном и современном.

Стихи этого периода, характеризуемого своеобразным “романтическим реализмом” поэтического зрения Мартынова, позднее принесут автору всероссийскую популярность. В конце 1940-х Мартынов подвергся “острой журнально-газетной проработке, связанной с выходом в свет < > книги “Эрцинский лес” (“Воздушные фрегаты”). Поэта перестали печатать. Новые кн. Мартынова начали выходить только после смерти

Сталина (с начала “оттепели” до 1980 было издано более двадцати кн. поэзии и прозы). В конце 1950-х поэт по-настоящему получает признание. Пик популярности Мартынова, упрочившейся с выходом его кн. “Стихотворения” (М 1961), совпадает с обостренным читательским интересом к лирике молодых “шестидесятников” (Евтушенко, Вознесенского, Рождественского и др.). Но парадоксальность ситуации и несчастье для

Мартынова как поэта в том, что его гражданская позиция на протяжении 1960-х, бывало, не отвечала настроениям его аудитории, прежде всего молодой творческой интеллигенции. Мартынов-человек, Мартынов-гражданин не менялся, но менялась эпоха — а потому и Мартынов-поэт: теперь свои социальные взгляды приходилось выражать более четко. Именно в период “оттепели” появляются первые стихи

Мартынова о Ленине, вскоре после “оттепели” — стихи к юбилейным датам. Уменьшается интерес их автора к совершенствованию поэтической техники: Мартынов ищет новые темы. Уменьшается доля историзма в лирических сюжетах Мартынова, меньше романтики, но все больше попыток выглядеть современно. Поэта завораживают новые технические, а прежде всего — выражающие их языковые реалии: с готовностью

он спешит поместить в стихи транзисторы, реакторы и самолеты ТУ. Следствие — постепенное падение читательского интереса, которое, очевидно, ощущал и сам поэт: “Суетня идет, возня/ И ужасная грызня/ За спиною у меня.// Обвиняют, упрекают,/ Оправданий не находят/ И как будто окликают/ Все по имени меня” (“Чувствую я, что творится ”, 1964).

Лирика Мартынова 1960-1980-х значительно уступает по художественным достоинствам его поэтическому творчеству 1930-1950-х. Однако в последний период жизни Мартынов демонстрирует талант мемуариста, публикуя сб. интересных автобиографических новелл “Воздушные фрегаты” (М 1974). Но и поэтический гений не был утрачен: последние десятилетия жизни Мартынова познакомили русских читателей с его замечательными переводами с литовского (впервые перевел Э.Межелайтиса), польского (А.Мицкевич, Я.Кохановский,

Ю.Тувим), венгерского (А.Гидаш, Д.Ийеш, Ш.Петефи, Э.Ади) и др. языков. Впрочем, раздвоенность Мартынов, одаренного Поэта — и подцензурного стихотворца, Мыслителя — и осторожного гражданина, проявившаяся и в подходе к переводам, была однажды им выдана. С юности мечтавший переводить А.Рембо, П.Верлена, Суинберна и др. западноевропейских классиков, но чаще занимавшийся переводами лирики

коллег-современников из стран соцлагеря, в стих. “Проблема перевода” Мартынов — по-своему честно — признался, обращаясь к воображаемым Вийону, Верлену, Рембо: “Пускай берут иные поколенья ответственность такую, а не мы!// Нет, господа, коварных ваших строчек да не переведет моя рука < > И вообще какой я переводчик! Пусть уж другие и еще разочек переведут, пригладив вас слегка”.

Как многие, Мартынов начал творческую деятельность с подражаний. “Футуризм” юного поэта и его товарищей был не более чем игрой. Но стихи Маяковского-футуриста помогли Мартынову и в освоении классики. Мартынов вспоминал, к примеру, что “не интересовался Лермонтовым”, но когда “прочел у Маяковского о том, что “причесываться на время не стоит труда, а вечно причесанным быть невозможно”, < > Лермонтов ожил, перестав быть < > только обязательным

гимназическим уроком словесности” (“Воздушные фрегаты”). Знакомство с лирикой А.Блока помогло лучше понять любимого Маяковского, а затем привело к одновременному воздействию творчества двух поэтов на самые ранние стихи М. с их урбанистической тематикой (например, стих. “Провинциальный бульвар”, 1921). В этих ранних стихах бывают ощутимы интонации раннего

Гумилева (“Серый час”, 1922), мотивы и речевые обороты Есенина (“Рассмейтесь”, 1922). Мартынов -школяр пробует себя в классических формах (сонеты “Алла”, 1921; “Сонет”, 1923). Подлинный голос Мартынова зазвучал в 1924-м: “Вы поблекли. Я — странник, коричневый весь./ Нам и встретиться будет теперь неприятно./ Только нежность, когда-то забытая здесь,/ Заставляет меня возвратиться обратно” (“Нежность”).

С конца 1920-х в лирику поэта раз и навсегда входят элементы диалога — с читателем, со своими героями, с самим собой (“Летописец” и “Река Тишина”, 1929; позднее — “Деревья”, 1934). Еще одним характерным признаком манеры Мартынова стал романтический взгляд на историю, выразившийся в балладной сюжетности многих произведений (“Ермак”, 1936; “Пленный швед”, 1938). В стихах Мартынова начинает разрабатывать миф о “златокипящей

Мангазее” (“Гипер-борея”, 1938). По-иному представлена тема истории Сибири в поэмах М. 1920-1930-х. Реальные факты истории Омска и Тобольска подаются без романтических прикрас, М. стремится к точности в передаче местных преданий (“Правдивая история об Увенькае”, 1935-1936; “Рассказ о русском инженере”,

1936; “Тобольский летописец”, 1937). Вместе с тем он раскованно домысливает семейную легенду (“Искатель рая”, 1937, об офене Лощилине, предке поэта), дофантазирует историю действительного посещения К.Бальмонтом Омска в 1911 (“Поэзия как волшебство”, 1939). В 1940-х Мартынов оттачивает поэтическое мастерство. Психологизм, точность деталей, пронзительно лирическая интонация, языковая пластика — эти черты свойственны

многим стихам поэта (например, стих. “Балерина”, 1968). Пристальное внимание к мелочам, но умозрительность при изображении предметов, пейзажных зарисовках накладывают на стихи Мартынова отпечаток философичности (“Вода”, 1946; “Листья”, 1951). Между тем героем Мартынов становится человек вообще, даже все человечество, временем действия — современность, пространством — глобус, самим действием — переустройство мира (“Что-

то новое в мире ”, 1948-1954). И это созвучно энтузиастическому настроению общества. Мартынов стремится к совершенствованию техники и доходит до того предела, на котором поэтика подчиняет себе тематику, не отменяя ее. Мартыновские “несвоевременные” стихи этого периода узнать чрезвычайно легко: они необычайно музыкальны изысканным подбором и построением рифм, а графическое членение текста только подчеркивает внутреннюю прорифмованность строк (“Вода/

Благоволила/ Литься!// Она/ Блистала/ Столь чиста,/ Что — ни напиться,/ Ни умыться.// И это было неспроста” — стих.”Вода”). Смысл идет за музыкой стиха, ассоциирование явлений — за подбором рифм. Вообще, рифмотворчество становится главной областью, в которой М. проявляет себя в эти годы. Поэт стремится обходиться минимальным количеством созвучий.

Выискиваются и проходят через любого объема текст две пары рифм (“Мне кажется, что я воскрес ”, 1945; “Еще черны и ус, и бровь ”, 1946). М. усложняет поэтическую задачу — и чередование мужских/женских клаузул на всем текстовом пространстве представляет читателю практически сплошную рифму (“Атом”, 1948; “Что с тобою, небо голубое ”, 1949). Часто появляются стихи с редкими рядами диссонирующих между собой групп рифм (“Пруд,/ Как изумруд,/ Только берег крут.//

Грот,/ Но в этот грот/ Замурован вход.// Так/ У каждых врат/ Множество преград” — стих. “Рай”, 1957). Стихи 1960 года показывают, что в творчестве Мартынова наметился перелом. С этого времени все яснее обозначаются попытки Мартынова угнаться за временем, за литературной модой “для масс”. С одной стороны, он публикует стихотворения на официально приветствуемые темы (“Октябрь”, “Учители”,

“Революционные небеса”). Мартынов вывел для себя формулу личного отношения к революции большевиков: Октябрь велик рождением свободного искусства (“Октябрь порвал немало уз,/ И, грубо говоря,/ Проветрились чертоги муз/ Ветрами Октября” — “Октябрь”). В дальнейшем он продолжал эксплуатировать эту удачно найденную мысль, с которой, впрочем, по-настоящему был согласен. Так, в сочиненном к юбилею стих. “Революция” (1967)

Мартынов утверждает, что эта “мечтательная” пора определила идеи Татлина, Шагала, Коненкова. Таково же отношение и к Ленину: под юбилейным пером Мартынова он превратился в борца “за чистоту свободной речи” (“Чистота”, 1970). Стихи, посвященные Ленину, шаблонны: герой Мартынова равен то герою Вознесенского (ср.: “Но Ленин вдруг в окно заглянет:/ —

А все вопросы решены?” из стих. “Ленин”, 1965 и “На все вопросы отвечает Ленин ” из поэмы “Лонжюмо”), то планетарного масштаба герою высокочтимого Маяковского (“Мысли и чувства Владимира Ленина,/ Те иль иные его размышления,/ И для соседей по космосу ценны” — стих. “Ленин и Вселенная”, 1968). При Сталине Мартынов подобных “од” не писал.

С другой стороны, Мартынов стремится и к моде на разного рода “актуальность”. В погоне за модой он еще бывает впереди других: например, в стих. “Тоху-во-боху” (1960) — предвосхищение многих черт поэтики Вознесенского. Пригодился Мартынову и опыт журналиста: с этого времени все чаще появляются стихи, напоминающие проблемные статьи, в которых есть и элементы интервью, и позиция аналитика, и публицистическая заостренность вопроса (который, однако, “ни о чем”).

Таковы стих. 1960-го “Я разговаривал с одним врачом ”, “Я провожал учительницу средней ” и др. У поэта появляются странные “критические” стихи, в которых — совершенно в духе советской сатиры — нравоучительная банальность призвана камуфлировать необязательность, даже случайность критического объекта (“Где-то там испортился реактор ”, 1960; “Мои товарищи, поэты ”, 1963; “Радиоактивный остров”, 1963). А банальность приводит к бессмыслице.

Так, в стих. “Ленинский проспект” (1960), задуманном как антивоенное, смысл тает от строки к строке: “Добрый мир, Который я люблю, Ты недавно вышел из окопов. Я тебе чего-нибудь куплю В магазине изотопов”. Бессмыслица, в свою очередь, приводит к потере вкуса: Девушки-шахточки, девушки-домночки, Девушки темные каменоломночки (“Девушки”, 1963), — звучит прямолинейная восторженная фраза поэта, не равная ироничной олейниковской : “Для кого

вы — дамочка, для меня — завод”. Мартынов упорно стремится выглядеть публицистичным, актуальным, но и желает связать актуальность со свойственными ему поисками новых средств обогащения своей поэтической техники — а получается вот что: И ночь. И снова ветрено и сыро. И вихри так сшибаются с листвой, Как будто бы над самой головой Плывет не лайнер в бездне буревой, А мечется, как смуглый ангел мира,

Индира Ганди в шубке меховой (“Газетная тема”, 1971). И уже почти не действенны попытки вернуться на стезю формотворчества, к использованию прежнего состава рифм (“Пахло летом, пахло светом ”, 1960; “На дворе как будто грянул гром ”, 1967; “Разумная связь”, 1970). Такие стих. конца 1960-х, как аллитерационные “Среди редеющего леса ” и “Черт Багряныч”, как “Келья летописца” с кольцующими каждый стих парами рифм (“В келье старец виден

еле-еле./ -Отче, чем ты грезишь в недрах ночи?”), “технические” эксперименты с превращением прозы в стихи (“Мать математика”, 1964; “Проза Есенина”, 1966) — они являются скорее исключениями, нежели правилом. Редко возникает и необходимое гармоническое равновесие между музыкой стиха и возвышенным лиризмом, присутствующее, к примеру, в стих. “Томление” (1962). Причиной тому — метания Мартынова между чисто “проблемными” эпическими строками и “техничной” лирикой.

Однажды они приводят к прозрению: за молодым поколением русских поэтов не угнаться (“И все, что только лишь еще/ Хочу сказать, от них я слышу ”- стих. “Свои стихи я узнаю ”, 1970). Обособленной в лирике Мартынова 1960-1970-х выглядит тема искусства, представленная произведениями, до единого интересными. Рефлексию их автора вызывали и поэтическое творчество как таковое (сонет “Поэзия”, стих. “Рифма” и “Когда стихотворенье не выходит” 1967-го), и фигуры мастеров отечественного искусства

(“Крест Дидло”, 1968; “баллады” конца 1960-х — начала 1970-х о земляке и товарище поэта композиторе В.Шебалине, о художниках И.Репине, Н.Рерихе), и важное значение деятельности русских литераторов (“Явленье Тютчева”, 1970; “Вздохи Антиоха” и “Законы вкуса”, 1972). Предперестройка, дав популярность двум блестящим поэтам — Л. Мартынову и Б. Слуцкому, эту популярность у них отобрала, трагически толкнув этих, до тех пор ничем

не запятнанных людей на выступление против Б. Пастернака во время скандала с «Доктором Живаго». Мартынов остается одним из крупнейших русских поэтов XX века. Ему удалось создать большее, чем хорошие стихи он создал свою интонацию. Я закричал ей: я видел вас когда-то, Хотя я вас и никогда не видел, Но тем не менее я видел вас сегодня, Хотя сегодня я не видел вас!

Если бы Мартынов написал только эти четыре строки, его интонация была бы уже бессмертна. Такова необычная творческая судьба Мартынова, поэта, лучшая лирика которого была написана во времена, обязывающие к героическому эпосу, а худшие стихи — в период нового поэтического бума в России. Для лирического героя Мартынова характерны демократизм, презрение к дутым авторитетам и раболепию, желание взять на себя ответственность за всё происходящее в мире.

Стихи Мартынова носят характер размышлений, поэтическая мысль подаётся в обобщённо-аллегорических и афористических формах и закреплена игрой словесных и звуковых ассоциаций. С 50-х годов развёртывается работа Мартынова как поэта-переводчика (сборник «Поэты разных стран», 1964). Стихи Мартынова переведены на многие иностранные языки. Награжден 2 орденами, а также медалями. Литература:

1. Стихотворения и поэмы, т. 1-2, М 1965; Гиперболы, М 1972. 2. Огнев В Лирика Л. Мартынова, в его книге: Поэзия и современность, М 1961; 3. Урбан А Грядущим днем, «Звезда», 1964, № 10; 4. Дементьев В. В Леонид Мартынов, Поэт и время, М 1971. 5. Михайлов А. Связь времен

Вопросы литературы, 1966, №6; 6. Залыгин С. Поэт Литературное обозрение, 1984, №7; 7. Поварцов С. Над рекой Тишиной. Молодые годы Леонида Мартынова. Омск, 1988 8. Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000. 9. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-

Москва, «Полифакт», 1995.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
allbest-referat.ru
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.