Творчество Гаврилы Романовича Державина с религиозной точки зрения

Творчество Гаврилы Романовича Державина с религиозной точки зрения». Изучая творчество как всемирно известных, так и малоизвестных или практически неизвестных русских поэтов, бесчисленное количество раз имеешь возможность убедиться в том, какую высокую роль отводили они Богу в своей жизни, отражая в произведениях победу света над тьмой, истины над ложью, добра над злом. В глубоком понимании человеческой души и духа наши поэты раскрывают торжество бессмертия над тлением

и радость перехода из временной, земной жизни в жизнь вечную, божественную. Переносившая и в царские, и в советские времена бремя гонений, ссылок и тюрем, обвинявшаяся в инакомыслии и космополитизме, находившаяся под угрозой лишиться своих духовных корней в период государственного атеизма, русская поэзия никогда не утрачивала жизненную силу и связь с Небом. Русские поэты — не те безбожники и отступники, о которых нам много лет вещали.

Более глубокое знакомство с их творчеством убедительно показывает, что Бог Библии и Бог русских поэтов — один и тот же Бог. По-разному звучат мотивы поэтов, когда они, испытывая побуждение отойти от мирских проблем, обращаются к первостепенным вопросам бытия и касаются в той или иной форме взаимоотношений между Богом и человеком иногда по-детски радостно, иногда смиренно и благоговейно, а иногда трагически.

Задача моего доклада – осветить с религиозной точки зрения деятельность Гаврилы Романовича Державина. Но для начала – несколько слов из его биографии. Первенец в семье Державиных родился 3-го июля 1743 года, в воскресенье, и был назван по празднуемому 13-го числа этого месяца собору архангела Гавриила. Новорожденный был так мал, тощ и слаб, что сочли нужным, по местному народному обычаю, запекать его в хлебе.

А через год мальчик произнес свое первое слово. Дело случилось в один из зимних месяцев, когда на звездное небо явилась комета. Сидя на руках у няньки, маленький Гаврила, показав в небо пальчиком, произнес: «Бог!». Насколько символичным можно считать этот момент в жизни Державина – будет видно далее. Уже на пятом году Гаврила выучился читать.

Этим он обязан был матери, которая и потом приохочивала его к чтению, особенно духовных книг, награждая за внимание игрушками и сладостями. После первых ее уроков учителями Державина в чтении и письме сделались церковники. Известно, что не только в 1-й половине 18-го века, но еще и в последние десятилетия люди этого звания были у нас главными проводниками грамотности. Когда Гавриле Державину исполнилось 11 лет, его семья потеряла своего кормильца.

Именно поэтому, будучи человеком благородного происхождения, Гаврила был записан в Преображенский полк всего лишь солдатом. Некому было хлопотать о более высоком звании для юноши, между тем как многие другие дворяне около того же времени начинали военную службу в армии с офицерских или, по крайней мере, с унтер-офицерских чинов. У Державина же, как он сам говорил, «протекторов не было», что, впрочем, не помешало ему впоследствии

по назначению Екатерины II стать тамбовским губернатором, а позднее, уже при Александре I – министром юстиции. За свою жизнь Гаврила Романович успевает поучаствовать в дворцовом перевороте, возведшем на престол Екатерину (1762), принять участие в подавлении Пугачевского восстания (1773-1775), наконец, быть отданным под суд и получить оправдательный приговор. А еще успел оставить после себя светлую память в виде множества

литературных творений. Гаврила Романович Державин вступил в литературу уже немолодым, много повидавшим и пережившим человеком со стихами, говорившими о бренности жизни, о смерти и бессмертии. И закончил путь монументальным восьмистишием, одой «На тленность». Он написал оду за два дня до кончины и подтвердил этим, что остался поэтом в мире до гробовой доски. Многие современники Державина считали его придворным поэтом.

Но он никогда таковым не был, несмотря на попытки склонить его к этому. Державин не мог стать ручным стихотворцем, хотя бы из-за своего горячего нрава. «В правде черт» говорил он сам о себе. Характер заставлял его наперекор вельможам и царям говорить «истину с улыбкой». Ясно, что без простодушной улыбки, себе на уме, царям ничего не скажешь. А Державин говорил и умел, пусть не всегда, добиваться своего, зная, что правда на его стороне.

В сознании своей правоты он обращался в стихах к Богу, к Высшему Судии. Находясь под судом после тамбовского губернаторства, в оде «Величество Божие» он создает гимн во славу Творца, но не может не воскликнуть: Но грешных пламя и язык Да истребит десницы строга! Эта мысль была почерпнута поэтом из одного из псалмов книги

Давида. После счастливого оправдания Державин обращается еще к одному псалму «Милость и суд воспою Тебе, Господи», и под гнетом мучающих его размышлений о суде и справедливости поэт вновь и вновь развивает излюбленную тему, используя ту же неисчерпаемую книгу Давида. В переложении очередного псалма «Истинное счастие» он вновь обрушивается на «беззаконников»: Они с лица земли стряхнутся, Развеются и разнесутся,

Как ветром возметенный прах. Используя псалом в стихотворении «Радость о правосудии», Державин говорит: Да правый суд я покажу, Колеблемы столпы земные Законом Божьим утвержу В переложении из псалма «Доказательство творческого бытия» поэт рисует величественную картину мира: Небеса вещают Божью славу Нощи нощь приносит весть Охватывая в воображении как бы сразу все мироздание, бездны и выси, поэт словно стремится взлететь туда,

где можно дышать полно, не боясь ледяного и разряженного воздуха. Но это удавалось ему далеко не всегда. А если удавалось, то оттого, что ногами он всегда крепко стоял на земле. Его чеканное (через Юнга восходящее еще к библейскому) «я червь — я Бог» было и метафорой, рисующей образ самого поэта. Ведь о том же позднее говорит и Пушкин, являя поэта, погруженного в «заботы суетного света», но с душой,

готовой встрепенуться, как «пробудившийся орел». Державин искренне полагал, что поэт призван изобразить человеческую душу, словно художник-акварелист, не отрывающий от листа бумаги кисти, пока рисунок не закончен. Это удалось ему в оде «Бессмертие души»: Как червь, оставя паутину И в бабочке взяв новый вид, В лазурну воздуха равнину На крыльях блещущих летит,

В прекрасном веселясь убранстве, С цветов садится на цветы: Так и душа небес в пространстве Не будешь ли бессмертна ты? Определив в «Доказательстве Творческого бытия» гармонию мироздания как главный аргумент Божьего присутствия в мире, Державин живописует его картины с лирическим удивлением перед Творением, перед грозной и прекрасной его тайной, а не просто как созерцатель:

В тяжелой колеснице грома Гроза, на тьме воздушных крыл, Как страшная гора несома, Жмет воздух под собой и пыль И поит кипят, летят волнами, Древа вверьх вержутся корнями, Ревут брега и воет лес Между тем, в те времена духовная поэзия была в ходу по всей Европе; почти каждый поэт посвящал хоть одну оду восхвалению величия

Божия; в большей части тогдашних русских журналов можно найти то оригинальные, то переводные стихи подобного содержания. Естественно, что и Державин, сознавая свой поэтический талант, хотел испробовать его на этой теме. Более того, этот человек всегда отмечал первостепенность для стихотворца религиозной поэзии, а в своем «Рассуждении о лирической поэзии» писал: «В духовной оде удивляется поэт премудрости Создателя, в видимом им в сем великолепном мире – чувствами, а в невидимом – духом веры усматриваемой;

хвалит провидение, славословит благость и силу Его». Наконец, из самого раннего детства у Гаврилы Романовича осталось воспоминание – рассказ о первом его произнесенном слове – «Бог». Все это подтолкнуло Державина к созданию оды, ставшей, пожалуй, венцом его религиозных творений… Ода «Бог» увидела свет, когда Гаврила Романович печатал свои работы в «Собеседнике любителей российского слова» именно со страниц

этого издания предстала она миру. К этой оде относится еще одна любопытная биографическая подробность. Произведение было начато поэтом еще в 1780 году в Светлое Христово воскресение, по возвращении от заутрени; но служба и столичные развлечения долго не давали ему снова приняться за нее. Выйдя в отставку в феврале 1784 года, он решился, для окончания этой оды, на короткое время уединиться. Сказав жене, что едет в свое белорусское имение, которое еще не видел,

он остановился в Нарве и там на несколько дней снял себе маленькую комнату. В этой комнатке из-под пера Державина и вышла большая часть оды. Запершись, он писал несколько дней. А когда произведение уже подходило к завершению, Гаврила Романович, не дописав последней строфы, заснул перед самым рассветом. Вдруг ему показалось, что по стенам бегает яркий свет; слезы ручьями полились из глаз; он встал и при

свете лампады в одночасье дописал последнюю строфу. Успех оды превзошел все ожидания Державина. Еще при жизни автора она была переведена на более чем сто языков. А один русский путешественник полвека спустя после ее написания с изумлением обнаружил у высокопоставленного японского чиновника дома на стене перевод (соответственно в иероглифах) все той же оды. Скорее всего, кроме блестящих картин природы и возвышенных мыслей в оде привлекало лирическое воодушевление

и искренность, которые резко отличают ее от большей части произведений этого периода на других языках. В ней нет ничего лишнего: поэт прямо стремится к своей цели, и поэтому эта ода поражает быстротою движения, сжатостью и выдержанностью. Бог у Державина – это песнь, и восхищенное любование мирозданием, и определение своего места в нем, это – и удивление перед Создателем и созданием, и своеобразный лирический символ веры. О, Ты, пространством бесконечный, Живый в движеньи вещества,

Теченьем времени превечный, Без лиц, в трех лицах Божества! Дух всюду Сущий и Единый, Кому нет места и причины, Кого никто постичь не мог, Кто все Cобою наполняет, Объемлет, зиждет, сохраняет, Кого мы называем — Бог! Измерить океан глубокий, Cочесть пески, лучи планет

Xотя и мог бы ум высокий, — Тебе числа и меры нет! Не могут духи просвещенны, От света Твоего рожденны, Исследовать судеб Твоих: Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает, — В Твоем величьи исчезает, Как в вечности прошедший миг. Хаоса бытность довременну Из бездн Ты вечности воззвал,

А вечность, прежде век рожденну, В Cебе Cамом Ты основал: Cебя Cобою составляя, Cобою из Cебя сияя, Ты свет, откуда свет истек. Cоздавый все единым Словом, В твореньи простираясь новом, Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек! Ты цепь существ в Cебе вмещаешь, Ее содержишь и живишь; Конец с началом сопрягаешь

И смертию живот даришь. Как искры сыплются, стремятся, Так солнцы от Тебя родятся; Как в мразный, ясный день зимой Пылинки инея сверкают, Вертятся, зыблются, сияют, — Так звезды в безднах под Тобой. Светил возженных миллионы В неизмеримости текут, Твои они творят законы, Лучи животворящи льют.

Но огненны сии лампады, Иль рдяных кристалей громады, Иль волн златых кипяший сонм, Или горящие эфиры, Иль вкупе все светящи миры — Перед Тобой — как нощь пред днем. Как капля в море опущенна, Вся твердь перед Тобой сия. Но что мной зримая вселенна? И что перед Тобою я? В воздушном океане оном, Миры умножа миллионом

Стократ других миров и то, Когда дерзну сравнить с Тобою, Лишь будет точкою одною: А я перед Тобой — ничто! Ничто Но Ты во мне сияешь Величеством Твоих доброт; Во мне Себя изображаешь, Как солнце в малой капле вод. Ничто Но жизнь я ощущаю, Несытым некаким летаю Всегда пареньем в высоты;

Тебя душа моя быть чает, Вникает, мыслит, рассуждает: Я есмь — конечно есть и Ты! Ты есть Природы чин вещает, Гласит мое мне сердце то, Меня мой разум уверяет, Ты есть — и я уж не ничто! Частица целой я вселенной, Поставлен, мнится мне, в почтенной Средине естества я той,

Где кончил тварей Ты телесных, Где начал Ты духов небесных И цепь существ связал всех мной. Я связь миров повсюду сущих, Я крайня степень вещества; Я средоточие живущих, Черта начальна божества; Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю, Я царь — я раб — я червь — я бог! Но, будучи я столь чудесен, Отколе происшел безвестен;

А сам собой я быть не мог. Твое созданье я, Создатель! Твоей премудрости я тварь, Источник жизни, благ Податель, Душа души моей и Царь! Твоей то правде нужно было, Чтоб смертну бездну преходило Мое бессмертно бытие; Чтоб дух мой в смертность облачился И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец в бессмертие Твое. Неизъяснимый, непостижный! Я знаю, что души моей Воображении бессильны И тени начертать Твоей; Но если славословить должно, То слабым смертным невозможно Тебя ничем иным почтить, Как им к Тебе лишь возвышаться, В безмерной радости теряться И благодарны слезы лить.

Осмыслив изложенные моменты из творческого поэтического наследия Гаврилы Романовича Державина, можно утверждать, что и назначение поэта он видел прежде всего в посредничестве между Создателем и людьми. Первым словом маленького ребенка Гаврилы Державина было слово «Бог» и последним словом было тоже «Бог». В уединенном имении умирал уже не бывший министр юстиции, не тайный советник, не статс-секретарь, а

просто раб Божий Гавриил. Холодящей рукой он стал писать свое последнее стихотворение, подражая великому библейскому автору Экклесиасту – о бренности просисходящего. А когда этой бренности хотел противопоставить небесный свет, то уже не смог – перо выпало из рук… Но Державинские представления о поэзии и поэте вобрал в свое творчество великий Пушкин – Державин благословил его как прекрасное будущее

России, которое еще с большей лукавинкой улыбалось царям, отстаивая правду на земле, еще более откровенно говорило с Богом и людьми о смысле бытия. Список использованной литературы: 1) Грот Я «Жизнь Державина», Москва, «Алгоритм», 1997г. 3) Благой Д. Д «Державин», Москва, 1944г.; 4) Западов А. В «Мастерство Державина», Москва, 1958г.; 5) Серман

И. З «Державин», Ленинград, 1967г.; 6) История русской литературы XVIII в. Библиографический указатель, Ленинград, 1968г. 7) Интернет

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
allbest-referat.ru
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.